Дети Ра (detira) wrote,
Дети Ра
detira

Дневник Евгения Степанова (июнь, часть пятая)

Оригинал взят у evg_stepanov в Дневник Евгения Степанова (июнь, часть пятая)
ПАРИЖ, 1991 — 1997
 
* * *

В 1991 году мой друг, французский писатель Морис Маскино прислал мне приглашение во Францию. Я тут же стал паковать чемоданы. Морис договорился, что я поживу у его подруги и соседки, тележурналистки Софи Лефевр.
Когда я уже с большим трудом оформил все документы, достал билет на поезд (это тоже было непросто), закупил в дорогу продуктов и должен был выезжать в Париж, позвонил Морис и сказал:
— Евгени, извини. Софи уехала в Испанию на отдых, и, следовательно, твоя поездка откладывается.
Я решил, что все равно поеду. Даже если придется ночевать на скамейке. Париж увидеть очень хотелось. Все-таки я пять лет в институте изучал французский язык, был пропитан заочной любовью к городу на Сене. Я, точно загипнотизированный, хотел приехать в Париж, лечь на его дорожные (реальные, нереальные?) камни и — не поверите! — поцеловать их. Увидеть нефантомный город. И доказать самому себе, что Париж существует, что там тоже живут люди, а не вымышленные литературные персонажи.
Морис заволновался, услышав о моем решении. Сказал, что свяжется со мной завтра. Утром следующего дня он перезвонил и сообщил, что обо всем договорился со своим приятелем, алжирцем по происхождению Азузом.
— Ты сможешь пожить у него две недели. Голоден не останешься. Азуз — владелец ресторана.
Затем Морис продиктовал мне телефон и адрес Азуза.
…Я прибыл на Северный вокзал. Меня встретил Морис. Мы сели в такси и поехали к Азузу.
Мои первые впечатления от города оказались не восторженными, скорее — я чувствовал некое бабелевское удивление, что Париж так неопрятен, неряшлив. И вместе с тем, город почему-то сразу показался родным. Я как-то сразу понял, что задержусь здесь надолго…
У алжирца Азуза был маленький ресторанчик «Дюдюль». Буквально на несколько человек. Он размещался возле станции метро (не поверите!) «Сталинград». На первом этаже находилось заведение, на втором — двухкомнатная квартирка Азуза, где он жил вместе с женой Лучаной и своим помощником Юсефом. Жены дома не оказалось — она уехала в отпуск на родину, в Италию.
Мне предоставили отдельную комнату.
Я стал жить на набережной Луары. Район этот, на мой взгляд, хороший. Правда, живут здесь в основном чернокожие и арабы. Но живут неплохо. Играют на роскошной мощенной набережной в футбол и настольный теннис. В общем, все обычно. Собаки тоже обыкновенные. Невоспитанные. Сидел я как-то на скамеечке, ел свою пайку. Подбежала такса. И написала на мою сумку.
Я гулял по городу, встречался с русскими эмигрантами, делал с ними интервью, писал стихи и дневник, ел на скамейке. Морис мне купил на месяц проездной и дал двести франков. Это примерно двадцать долларов.
Я уходил из дома в семь утра, а приходил в двенадцать ночи. Исходил Париж вдоль и поперек.
Потом меня приютил у себя заместитель главного редактора журнала «Фосфор» Жан-Жак Фреско. Я стал жить у него.
Я встречался во Франции со многими известными людьми — Александром Гинзбургом и Дмитрием Савицким, Андреем Синявским и Марией Розановой, Юрием Мамлеевым и Ренэ Герра, Оскаром Рабиным и Александром Радашкевичем, Алексеем Хвостенко и Николаем Тюльпиновым... (Некоторые из них стали героями этой книги.)
За те долгие месяцы, что я провел в Париже, я сменил множество квартир и отелей, был стажером в журнале для подростков «Фосфор», работал гидом, привозил фотографии из Москвы для газеты «Русская мысль», т. е. жил (выживал!) и зарабатывал, как мог. Отчасти все мои парижские приключения я описал в романе «Благодарная песня Джамбула».
Теперь несколько портретов парижан.



ГЕРРА

Однажды, когда я остался дома один, а Жан-Жак уехал в очередную командировку,  я позвонил профессору Восточного института господину Рене Герра. В Москве я кое-что о нем слышал. Читал теплые отзывы о нем Ирины Одоевцевой в книге «На берегах Сены». Знал, что замечательная книга Зинаиды Шаховской «В поисках Набокова» вышла с посвящением, в частности,­ этому человеку. Знал, что он активно интересуется русским искусством.
Я позвонил и начал, как теперь понимаю, тупо и вызывающе нахально заманивать его к себе в гости:
—  Приезжайте, господин Герра, ко мне, в Мант ля Жоли.  Это не слишком далеко. У меня есть икра, водка. Посидим,  поговорим. Я  сделаю с Вами интервью,  глядишь, его потом и напечатают.
Видимо, эта неуемная наглость ошарашила видавшего виды профессора. Он просто  опешил. Дело в том, что обычно в гости напрашивались (да еще как!) к нему. Он же —  наоборот —  многим давал от ворот поворот, чтобы не сказать похлеще. Например, журналиста Феликса Медведева он просто послал... (да-да, именно туда).­
Герра же начал приглашать меня к себе, заверяя, что у него  нам  будет несколько уютнее. Я решительно отказывался. Но потом все  же согласился.
И вот я в гостях у профессора. Что же я увидел?  Два роскошнейших, стоящих рядом трехэтажных (окна бронированные!) особняка, где хранятся русские картины, рукописи и автографы прославленных наших соотечественников — от  Пушкина до Бунина и Зайцева.­­
Приведу только одну цитату  из достаточно официального ­ источника. Газета «Известия» от 6 марта 1989 года. Эд. Поля­новский «По ту сторону» (Парижский дневник); «...Собрание  картин, если считать не только  масло, но акварели, наброски, ­ —  несколько тысяч). Но главная редкость —  литература, поэзия. У него более 40.000  именований уникальных книг,  10.000 томов русской эмигрантской поэзии. По его уверениям —  самое большое в мире. Архивных материалов и писем —  не счесть. Неопубликованные ­ письма Бунина, Танеева, Куприна, Северянина,  Ходасевича,  Балтрушайтиса. У Герра много картин и особенно книг с дарственными надписями. От  Зайцева («Дорогому...», «с лучшими чувствами...»), от Анненкова («моему историографу»). От Адамовича, Гуля, Вейдля, Зака, Шаршуна,  Терапиано, Лифаря...». И это не все. Далеко не все.
И что самое замечательное,  это богатство не лежит мертвым грузом. Господин Герра  издает книги наших былых соотечественников, альбомы.
Его потом, разумеется, обкрадывают. Наши теперешние соотечественники. Перепечатывают без спроса то, что принадлежит ему. Но Герра не сдается и не унывает. Ибо главное для него — служение великой, сохранившейся, несмотря ни на какие трагические катаклизмы, русской культуре. И не из робкого десятка этот человек. Он и  раньше шел против течения. Когда писал диссертацию о непопулярном —  тогда­ —  ни в России, ни во Франции Борисе Зайцеве, когда собирал по крохам абсолютно никому не нужное —  опять-таки тогда! — искусство первых эмигрантов.
Идет  против течения и теперь. Когда объявилось немало ловких и хитроумных «любителей» отечественной культуры, не знающих простой и мудрой истины: воровать, а тем более что-то просить (не спрашивать!) — некрасиво. Все дадут и предложат сами...
Мы провели два дня вместе с Рене Герра, отметили его день ­ рождения, ­выпили замечательного белого вина и царского (!) русского шампанского, обсудили множество самых различных проблем.
Я у профессора ничего не  просил. Он сам мне дал почетное  право —  впервые  на законных основаниях воспроизвести в России уникальный портрет Бориса Зайцева работы Сергея Иванова с автографом и  легендарный портрет Е. И. Замятина кисти Б. М. Кустодиева. Я с удовольствием в свое время это сделал в моей любимой газете “Подмосковные известия”.

1991



РАБИН

 — Никаких интервью я не даю. Никому! — сказал мне в телефонную трубку выдающийся художник Оскар Яковлевич Рабин, когда в 1991 году в Париже я набрал его номер. —  Не обижайтесь. А вот картины посмотреть  приглашаю!



* * *

...Рабинский Монмартр (здесь, на горе, художник прожил шесть лет) —  такой же неповторимый, как, скажем, Витебск Шагала. Это не веселый крепкозубый Монмартр сытых американских и японских туристов, не студенческая вольница (где можно поваляться с подругой на травке). Это довольно грустный, мрачноватый, даже трагичный мир. И вместе тем —  своей одухотворенностью —  прекрасный.



* * *

Рабин живет замкнуто. Из квартиры выходит редко и только по делу. Не отвлекается. Денно и нощно работает. В квартире-мастерской (кстати, очень просторной, двухэтажной) нет предметов, не имеющих отношения к живописи. Это, разумеется, не значит, что Рабин беден. Он —  один из наиболее известных и высоко котирующихся художников так называемого русского зарубежья. Да и квартира  расположена в самом центре города, на узенькой,  точно прищур китаянки, старой улочке Кенкампуа.
Оскар Рабин, я­ думаю, из той хлебниковско­й породы людей (изобретателей —  не приобретателей), которым по большому счету все равно где творить: в чудовищном ли бараке под Москвой (где когда-то годами жил он, Рабин, представитель Лианозовской школы и один из организаторов «Бульдозерной» выставки), в двухэтажной ли парижской мастерской...



* * *

В Париже Рабин с 1978 года. Советского гражданства его лишили в возрасте пятидесяти лет. Спустя многие годы вернули. Но вот сообщить об этом позабыли. Отняли — не спросили, вернули — не спросили также.



* * *

Эмиграция —  это, как известно, всегда не сладко. Тем более для художника. Тем более в Париже, где никого и ничем в живописи удивить невозможно. Однако Рабин не стал быстренько переквалифицироваться в программисты или в ночные сторожа. По его выражению, «по-прежнему мазал краски». Как «мазал» их всегда и везде. И —  выдюжил. Поразил даже ничему не удивляю­щихся парижан.



* * *

В 1997 году я вновь видел Рабина в Париже, во время концерта братьев Мищуков в зале Дома русской культуры.
Рабин пришел с женой. Он совершенно не изменился. Такой же лысенький, худощавый дяденька. Он меня не узнал, а я о себе напоминать не стал.
Как только Рабин вошел в зал, к нему тут же подбежал какой-то другой журналист. Попросил о встрече.
Забавное дело — Рабин ответил ему примерно также, как и мне в 1991 году:
— Приходите в гости, я Вам с удовольствием покажу картины!
Как только концерт Мищуков закончился, Рабин с супругой моментально откланялись. Хотя потом предстоял еще фуршет. На пустяки истинные художники не отвлекаются.

1991 — 1997
Париж — Москва



У РУССКИХ МОЛОКАН В АЗЕРБАЙДЖАНЕ

В 1992 году мы вместе с извечным моим спутником, фотографом Игорем Флисом ездили в командировку от журнала «Столица» в Азербайджан. В Баку было много интересных встреч; с нефтяными магнатами и членами правительства, рабочими и бизнесменами, азербайджанцами и русскими. Лично мне очень понравилось. Все-таки по темпераменту я южанин...
Из Баку мы делали выезды, как сейчас говорят, на места. И однажды приехали по собственной, надо заметить, инициативе в одно диковинное место...



* * *

До села Ивановка Исмаилинского района Азербайджана дорога далека. Пять часов, как минимум, нужно потрястись от Баку по крутым горным дорогам на автобусе.
Но посетить Ивановку стоит. Когда мы туда приехали, сразу и не поняли, где оказались. Дома —  какие и в богатой-пребогатой Америке не всегда увидишь, а лозунги, наоборот, —  как в былые годы в Высшей комсомольской школе при ЦК ВЛКСМ. На главной улице села (рядом с правлением) —  красовались гербы бывших союзных социалистических республик. Огромный круглый каравай хлеба продавали за копейки. И жили там в основном русские. Что такое? Таинственный остров капитана Немо? Новые Лыковы?
Мы с проворным Флисом стали знакомиться с местными жителями.
Первые наши вопросы мы задали сотруднице тамошней столовой Татьяне Григорьевне Казаковой. Кстати говоря, в столовой этой, заплатив десять рублей, мы откушали так, как не во всяком московском ресторане накормят.
Татьяна Григорьевна Казакова:
—  Мы здесь как у Христа за пазухой. Межнациональных конфликтов у нас никаких не было и нет. Хотя живут здесь не только русские, но и азербайджанцы, лезгины... Уезжают люди редко. Кое-кто попытался искать счастья на стороне (это когда война в Карабахе разгорелась), да большинство потом вернулось. И богатство, и благополучие наше возникло не на пустом месте. Все это благодаря нашему председателю —  Николаю Григорьевичу Никитину. Он у нас от Бога. Да и вера нас поддерживает. Мы же староверы, молокане то есть.
—  А что это значит? — спросил любопытный фотограф Флис.
— Мы не принимаем крест и икону, ибо они —  порождение рук человеческих, а не божественных. А так у нас все —  как у остальных христиан. В общем, набожные люди у нас живут. ­Как в Баку какая заваруха —  аксакалы  наши молятся  — чтобы все жили в мире.



* * *

Потом мы разговорились с сотрудницей местной гостиницы (да-да, есть в Ивановке и своя роскошная гостиница) Марией Васильевной Орловой:
—  Жизнь у нас в самом деле хорошая. Особенно раньше прекрасно все было. В последнее время появился все-таки страх. Вдруг нас попросят отсюда? Власти-то сейчас как таковой нет, законы не работают. Это у  нас в колхозе порядок, а во всей стране — черт знает что делается. А  лучше всего вы все-таки с председателем поговорите — он о колхозе лучше любого расскажет.
Мы стали ждать председателя. Он находился в поле. Приехал только к вечеру. Немолод. Суров на вид. В ковбойской шляпе. В синем плаще. Внимательно посмотрел командировочные удостоверения, побуравил взглядом.
Покосился на диктофон, но на вопросы —  на все! —  ответил.
Николай Григорьевич Никитин:
—  Селу нашему лет сто семьдесят. Приехали сюда наши предки —  сослали их цари за веру молоканскую­ —  из Тамбова, Воронежа, Ростова, Ставрополя, из других русских городов и деревень. Приехали и прижились на азербайджанской земле. И никаких конфликтов с коренными жителями у нас никогда не было. Да и что нам —  народам —  конфликтовать?­ Азербайджанцы трудолюбивы, мы, русские молокане, тоже не отстаем. В чем наша молоканская изюминка? Мы — профессионалы. Родители сызмальства приучали и приучают детей к ремеслу. Причем именно к тому делу, к которому есть способности. Потому что быть настоящим плотником, к примеру, —  это призвание. У меня такого призвания нет. А у братьев моих есть. Вот отец меня с детства и не стал к плотницкому ремеслу —  искусству! —  приучать, в поле стал водить. Что-то, говорят, из меня получилось.
В двадцать пять лет меня избрали председателем. Было это аж в пятьдесят третьем году. На общем собрании только один человек проголосовал против —  это... моя мать.
—  Почему, если не секрет?
—  Поддавал я тогда изрядно. Но стал председателем —  бросил. Дядя отца меня вразумил. Однажды пришел к нам с матерью и сказал: «Ты можешь, конечно, пить и дальше, но тогда верни колхозную печать. Водка и печать —  две вещи несовместимые». Ему тогда было восемьдесят три года. Я послушал мудрого старика. У нас, молокан, слово старцев — закон. Бросив пить сам, я затеял всеобщую антиалкогольную кампанию. Начал со своих родственников. Прежде всего, с шурина. Отправил его лечиться. Заплатил деньги немалые. Через полгода с лишним он вернулся. Завязал. Потом я отправил на лечение еще сто двадцать семь любителей спиртного. Восемьдесят восемь вылечились. Двенадцать человек лечения не вынесли —  повесились. Двадцать семь пили до последнего дня. Но двадцать семь —  это не сто двадцать семь. Появилось здоровое поколение. У них появилась здоровая —  трезвая! —  поросль. Так у нас до сих пор и не пьют. И это главный секрет нашего успеха. Хотя то, что Вы видите, наживалось не сразу. Случалось, что меня и под суд хотели отдать, заслушивали на бюро ЦК, где председательствовал лично товарищ Алиев. Понимаете, мы еще в шестидесятые годы стали строить у себя в селе кирпичный и асфальтовый заводы, хлебопекарню... Это считалось грубейшим нарушением устава колхоза. Если бы за меня не заступился мудрый Алиев (эти слова Никитин говорил, когда Алиев не был у власти! — Е. С.), сидеть бы мне лет десять-пятнадцать. Вот так. А через два года меня за те же «прегрешения» наградили звездой Героя Социалистического Труда. И даже другие колхозы в Азербайджане стали обязывать строить подсобные хозяйства.
—  А сегодня, какие у вас еще заводы, сооружения построены?
—  Комбикормовый завод, черепичный, мельница, пекарня, маслозавод, слесарные мастерские, мебельные и деревообрабатывающие цеха... Словом, есть все, что нужно. Хотя, честно говоря, могли бы мы жить и лучше. Ведь работаем мы за семерых. В Исмаилинском районе двадцать шесть хозяйств, а сорок-пятьдесят процентов продукции сдает наш колхоз имени Калинина. Это и виноград, и зерно, и мясо...



* * *

Вечером мы гуляли по селу. Пьяных криков не слышали. Воздухом чистым дышали, птичек слушали. Очень нам, детям каменных городских джунглей, это все понравилось.
Значит, могут еще русские люди работать. Несмотря ни на что. Если совесть есть. И вера есть.
Колхоз этот существует и сейчас. Он по-прежнему очень успешен. И носит имя Николая Григорьевича Никитина.

1992 — 2012
Баку — Ивановка — Москва

Subscribe

  • "Дети Ра", № 3 (101), 2013

    Литературный журнал «Дети Ра» № 3 (101), 2013 содержание КОЛОНКА РЕДАКТОРА «Литературная гостиная» на…

  • "Дети Ра", № 2 (100), 2013

    Литературный журнал «Дети Ра» № 2 (100), 2013 содержание КОЛОНКА РЕДАКТОРА Фестиваль имени Лобачевского на карте…

  • "Дети Ра", № 1 (99), 2013

    Литературный журнал «Дети Ра» № 1 (99), 2013 КОЛОНКА РЕДАКТОРА Частушка на карте генеральной Поэзия Нина Краснова. Крутые…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment